Главная Родителям Выступление А.Г. Асмолова в изд. "Просвещение" на презентации книги "Оптика просвещения: социокультурные перспективы"
Выступление А.Г. Асмолова в изд. "Просвещение" на презентации книги "Оптика просвещения: социокультурные перспективы" PDF Печать E-mail
Автор: Анатолий Чургель   
18.10.2013 22:30

А.Г. Асмолов - выступление на Презентации книги в Издательстве «Просвещение»(фотография сделана на Презентации в Московском Доме Книги на Арбате 30 октября 2013г.)

Asmolov

Было бы наивно пытаться скрыть, мои родные люди, что я сейчас волнуюсь. По очень многим причинам. Волнуюсь так, как волнуются, когда рождается ребенок. Волнуюсь, потому что здесь собрались не просто соавторы идей и мыслей – многие из присутствующих   в буквальном смысле соавторы моей жизни. А знаете, в литературе нет такого понятия – соавтор жизни.  Может быть, для Бахтина оно было бы оправдано, но я с таким понятием не встречался.

Здесь мой друг, чьи идеи на многих страницах этой книги – человек, чей отец называл нас братьями. Это Вадим Петровский.  Он предложил великолепную концепцию. Она называется концепцией персонализации: личность  - это те вклады, которые мы делаем  друг в друга. И когда я смотрю на вас, то думаю: «Сколько же вы все в меня «вклали»!» Правда, одна женщина – социальный психолог, злая в хорошем смысле этого слова, сказала: «Вадик придумал, что все мы – вклады, а я не хочу, чтобы в меня вложил какой-нибудь сукин сын». Это говорила Галина Михайловна Андреева.

Соавтор жизни – это уникальное понятие.  Здесь присутствует удивительная женщина, мой друг Галя Заходер. Целый ряд разделов книги связан с тем, что мы обсуждали с Борисом Владимировичем. Поэтому я сейчас вспоминаю не только его «заходерзости». У него был новый жанр, песни, которые называли пыхтелками, шумелками, кричалками.

Я благодарен Саше Кондакову, Танечке Галишниковой, Маше Антоновой, Оле Богомоловой, с которыми мы вместе пытались сделать эту книгу, и  уникальному долготерпению издательства «Просвещение» в целом. У моего друга Шалвы Амонашвили есть замечательная книга «Шалуны – двигатель прогресса». Так вот, относясь к тем авторам, которые  много раз все переделывают и мучают издателей, которые говорят: «Нет, здесь будет другая глава, статья», я вдруг почувствовал, что толерантность, которой я брежу, - это мелочи. Это не просто толерантность. Девочки, у нас с вами просто, если слово «солюбовь» не проходит, то любовь в большом смысле слова. И я благодарен. Потому что без  такой любви, без ваших рассказов о том, как выращивались редакторы в «Просвещении»  ничего бы не получилось.

Было бы странно, если бы сегодня я рассказывал о семантике этой книги – тогда я был бы занудой в двух смыслах этого слова. А зануда, как известно, - это человек, который, если у него спрашивают, как дела, действительно начинает рассказывать о своих делах. Это мужское определение зануды. И женское определение зануды: это человек, которому легче дать, чем доказать, что ты его не хочешь. Я бы не хотел выступить ни в одном из этих определений. Я просто хотел бы рассказать о некоторых моментах и о том, почему эта книга для меня - это смесь всего: и жизни, и поэзии, и попытки создания подхода к образованию, и действительно того, что в буквальном смысле является свободой.

Дело заключается в том, что мне всегда мечталось  увидеть образование как уникальный историко-эволюционный  механизм, как бы сложно это ни звучало, восхождения к разнообразию. Именно в эволюции все срабатывает так, что либо образование начинает гасить разнообразие в эволюции культуры, и тогда получаются замкнутые культуры, тоталитарные культуры, закрытые культуры, либо же  в эволюции образование начинает поддерживать разнообразие, и тогда начинается движение от культуры полезности к культуре достоинства. Через всю книгу проходит эта культурологическая линия: образования нет вне культуры, образования нет вне эволюции, и образования нет вне свободы. И поэтому вся эта книга полна разных, но, поверьте мне, страстных сюжетов. Сюжетов, связанных, прежде всего, с любовью к учителям. Наглость – писать так, наглость – все так объединять.

Мне помогла в каком-то смысле экзистенциальная ситуация, с которой начинается эта книга. Я не из любви к нарциссизму скажу, что она начинается с оглавления и раздела «А на фига? Или обнаженные смыслы». Этот многочисленный «анафигизм» -  как особый жанр.  Когда у Андрея Вознесенского – человека, у которого я учился – я взял его строки, то был поражен тем, как современно они звучат: «В час отлива, возле чайной  я лежал в ночи печальной, говорил друзьям об Озе и величьи бытия…»,  а потом вдруг: «Уничтожив олигархов…» - а это 1963 год! – «…ты настроишь агрегатов, демократией заменишь короля и холуя. Он сказал: «А на фига?», он ответил: «Все - мура»

Сашенька, Вы так любите стандарт! И я тоже люблю, конечно. Вот тут сказано: «Раб стандарта…». Но не беспокойтесь, прощение рядом: «…царь природы, ты свободен без свободы. Мчишься ты в автомобиле, но машина без руля (это про наши стандарты в образовании). Жизнь была. А на фига?»

Эта линия, которая дальше идет через всю книгу, начинается со слов о том, что совсем недавно мне довелось побывать в приемном покое у Бога  И пока решался вопрос, превратится ли приемный покой в вечный, пока пульс мысли спорил с пульсом сердца и отбивал, в гамлетовском смысле, быть – не быть, вот тогда начала твориться и строиться эта книга.

Вы поверьте, что когда доходишь до той черты, которую наши собратья-экзистенциалисты любят называть пограничной ситуацией, и когда в этой ситуации, как на обломе, начинаешь видеть все смыслы, ты не знаешь… Мы ведь так привыкли жить завтра: завтра будет то-то, завтра будет другое. А у меня в этой ситуации были поэтические, но совсем не простые слова Владимира Высоцкого. Может, помните его песню: «А жизнь мелькает, как в немом кино. Мне хорошо, мне хочется смеяться. А счетчик щелкает, и все равно в конце пути придется рассчитаться». Я четко понимал, что надо сделать и успеть сделать. Я мечтал сделать книгу, и благодаря своим собратьям, всем здесь сидящим, и сосестрам (простите за неологизм, но Цветаева о себе говорила, что она не поэтесса, а поэт), я сделал книгу, и не знаю, насколько неожиданна  она для тех, кто со мной работал: Маши, Тани, Любы Асмоловой, которые видели, как я мучаюсь. Я сам удивлялся, что получается.

Я всегда говорил, что главная черта личности – это непредсказуемость. Пушкин, заканчивая роман, бросает слова: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» я всегда рассказываю студентам о том, что если это применить к Цветаевой («Ай да Цветаева, ай да сукина дочь!»), сразу как-то меняется семантика этих слов.

Эта книга очень разная. Разная по статьям, разная по смыслам. Не буду сейчас занудой и все рассказывать, но прежде всего в ней – любовь к моим учителям. В начале была психология:  Выготский, Леонтьев, Лурия…  И как мудро сделали девочки, когда в первом разделе «Социокультурность» они поместили мои слова и дали ряд: Выготского, Лурию, Леонтьева, Эльконина и тех, с кем они спорили в западных мирах:  великого психолога  Жана Пиаже, Эдварда Толмина, Джерома Брунера, Романа Якобсона, Михаила Бахтина. Тогда вы видите, в каком гуманитарном пространстве порождается образование: все по-другому, другие точки отсчета. И когда вы понимаете, что в образование нельзя прийти просто так, в него можно прийти только навсегда, чтобы им дышать и жить, обрести навигацию и ориентиры, то нужно обнажить смыслы.

Беседуя с мужем моей сестры, писателем Владимиром Тендряковым, Алексей Николаевич Леонтьев бросил фразу, которая не опубликована в этой книге, но всегда проходила через сознание: «А когда-то нужно сделать так, чтобы… сделать завещание – объяснение всего, что ты делал и ради чего ты делал в этой жизни. Боюсь не успеть».  И знаете, я здесь завязываю, вслед за Цветаевой, ее уникальный семантический узел: «Успех – значит успеть». Это неожиданное сочетание – успех и успеть – просто поразительно. И дальше на всех страницах - анализ того, как может идти восхождение к разнообразию, к росту разнообразия, как культурный. Того, как культурно-историческая психология, историко-эволюционная психология, культурно-историческая педагогика (Ямбург – это явление, и понятие культурно-исторической педагогики связано с ним) входят в нашу жизнь. Это совершенно другая, не технократическая ментальность. Я не хочу слово «технократизм» говорить в негативной коннотации, я просто хочу сказать, что это другая ментальность.

В этой книге позволено то, что в буквальном смысле не позволено было раньше. Я объясняю, почему некоторые из нас (я смотрю на Илюшу Ломакина-Румянцева, на Гену Бурбулиса, Андрея Свинаренко, Сашу Кондакова) на определенном этапе жизни вдруг решаются сесть на так называемую «административную галеру». Сесть и чуть-чуть поплавать на ней. Благодаря тому, что мы сделали «записки на манжетах», мы постарались объяснить, что происходит  с людьми, в маленьком разделе (совсем незаметном) – «Дневниковые записи. Люди и цели». Почему на каком-то этапе жизни, будучи влюбленным в Алексея Николаевича Леонтьева и думая, что никогда не уйду из психологии, я попался на приглашение Геннадия Алексеевича Ягодина (он приболел и, к сожалению, не смог прийти)?

Глядя на вас, ребята, я приведу, буквально повторяясь, маленький пример. Ученые приходят в систему администрирования не для того, чтобы приобрести социальный статус, а для того, чтобы их идеи органически вошли в историю культуры, оказали воздействие на развитие общества через развитие государства. Административный рост сам по себе – умирание, и он слабо совместим с моральным ростом. Когда же удается через административную систему (а другого пути управления никто не придумал) подтолкнуть культуру от полезности к достоинству, то тогда для себя находишь оправдание всему, чего ради мы туда пошли, почему мы этим занялись и это делали.

Но тут опасен сдвиг с мотива на цель, когда средства, статус (а статус – это общее количество перьев в управленческой иерархии), неожиданно и незаметно для человека включенные в деятельностный поток, становятся  самоцелью. Как только статус стал самоцелью, тогда перестаешь быть и ученым, и управленцем, тогда начинаешь проектировать конформные программы выживания образования, а не развития. Тогда начинаешь искать путь развития не там, где надо, и не так, как надо. И тогда личность вырождается в маску.

По сути дела, в этом смысл наших прыжков в эту систему. У каждого из нас были свои, уникальные масштабы. Но при этом те, кто здесь присутствует, всегда были выше этого статуса, и что бы ни происходило, они ухитрились не заболеть одной из самых опасных административных болезней – кессонной. Когда человек попадает в административную систему и взлетает вверх, он перестает ходить и начинает плавать. И тогда мужчины становятся павами – это эффект самоношения по миру. Этот риск самоношения невероятно опасен. И поэтому в книге приводятся совершенно разные эпизоды, смешанные с пониманием того, что делалось в культуре, как и куда мы двигались.

Приводится и такой эпизод. Есть наглый писатель Эдуард Успенский. Когда мы с ним однажды пришли в Кремль, где  встречались тогда с Татьяной Дьяченко, он поглядел на Татьяну и произнес: «Мне сказали, что я должен встретиться с дочкой Ельцина». Дьяченко ответила, что она и есть дочка Ельцина. «Не верю. Покажите паспорт», - сказал Успенский. – «Почему Вы мне не верите?», - спросила Дьяченко. - «Никогда бы не подумал, что у такого неказистого и неприятного отца может быть такая красивая дочка», - ответил он.

Это маленький пример совсем особого поведения в системе.

В 1998 году мне был задан вопрос: что произойдет с нами? И тут мне на помощь пришли строчки Бориса Владимировича Заходера, который писал не только детские стихи, а также уникальные ноктюрны. Дьяченко спросила: «Вы как психолог можете поставить диагноз нашей социальной системе?» Я ответил: «Я поставлю, но не сам, а словами очень мощного диагноста Бориса Заходера: «Пусть ни один сперматозоид иллюзий никаких не строит, поскольку весь наш коллектив попал в один презерватив». Татьяна очень хорошо меня выслушала и даже не обиделась, но после долгое время меня в Кремль не приглашали. Надо добавить, что Заходер написал эти строки в 15 лет.

Я говорю об этих моментах потому, что здесь всюду есть уникальная личностная семантика.

Мне очень помогли девочки. Они нашли два глядящих друг на друга радостных портрета: Станиславского, который пишет о сверхзадаче как идее сверхактивности, и Шалвы.  Шалва, в других книгах ты пока еще не был на одной странице со Станиславским. Но никогда не говори: «Никогда».

Поэтому хочу сказать: в этой книге очень много героев. Тут написано о том, что мы делали вместе, когда возникали идеи, с Вадиком Петровским, Женей Ямбургом. Думаю, мало кто помнит о центре «Дар», который мы записали как «Диагностика. Адаптация. Развитие» (ведь у психологов все зашифровано).  У Ямбурга был создан такой уникальный и интереснейший центр.

Потом с Димой Кавтарадзе мы делали подход…

Запись оборвалась

Обновлено 31.10.2013 23:39
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

 

Информация

УВАЖАЕМЫЕ КОЛЛЕГИ!

Вы хотите улучшить "погоду в доме", поддержать семейный очаг, не прибегая к приворотам и прочей "магии", заполонившей электронные и печатные СМИ? Уверяю, что наши специалисты - педагоги, психологи, литераторы... способны творить настоящие чудеса.

Кроме того, для Вашего ребенка (и даже для взрослых!) мы можем  создать собственную, индивидуальную сказку, качественно напечатать ее, доставив в заранее оговоренное время. Такая сказка станет настоящей семейной реликвией.